Интервью Юлтан Садыковой с Шамсом Лангеруди

(под песни молодого Леонарда Коэна
и старого Криса Ри, которых поэт так любит)

кадр из фильма Вероятность выпадения кислотных дождей
кадр из фильма «Вероятность выпадения кислотных дождей» (2014)

Мохаммад Шамс Лангеруди родился 17 ноября 1950 г. Выдающийся поэт, писатель, литературовед, перу которого принадлежит четырёхтомный научный труд «История развития и анализ современной персидской поэзии».
В 1976 г. была издана его первая книга «Как ведёт себя жажда», шесть лет спустя – вторая, «В лунном свете мира», однако слава пришла к Лангеруди после выхода в свет сборников «Дама и пепел» (1986 г.) и «Невидимый праздник» (1988 г.). Завершив в 1990 г. работу над «Касыдой о звенящем смехе», Шамс на десять лет уходит в тень и возвращается на литературную сцену в 2000 г. с новым сборником стихов «Ноты для деревянного соловья». Затем одна за другой выходят в свет его книги «Садовник ада» в 2006 г., «Моряк, плывущий по улицам» в 2008 г., «Сделать твои руки своей привычкой» в 2010 г., «Двадцать две элегии в месяц Тир» в 2009 г., «Ночь – наша общая маска» в 2011 г.) и другие. Самым цитируемым и горячо любимым в среде читателей сборником стихов Лангеруди являются его «Пятьдесят три песни о любви» (2004 г.), выдержавшие уже несколько переизданий.
А с недавних пор Шамса Лангеруди можно увидеть в кино.

Господин Лангеруди, вы вот-вот станете кинозвездой мирового масштаба, тогда до вас точно будет не добраться, поэтому я и решила побеседовать сейчас. Про детство, стихи, любовь, Америку, подарки судьбы, изломы жизненного пути и всякие необъяснимые вещи. Очень хочется подробностей, пока вас не окружило плотное кольцо телохранителей.
Начнём, если позволите, прямо с рождения. Итак, вы появились на свет и выросли в крошечном городке у моря, а ваш отец – имам. Который ещё и стихи писал.

Если про подарки судьбы – главный подарок тут, наверное, то, что я жив и сижу сейчас перед тобой. Помнится, дома у нас работала одна женщина, Разие, помогающая по хозяйству. Она любила садиться на подоконник и смотреть во двор. Однажды Разие то ли задремала, то ли просто отвлеклась, но я, младенец совсем, вывалился у неё из рук и выпал в окно. Во дворе сидели женщины, они успели подбежать, одна из них, по имени Бэльгейс, раскрыла подол своей юбки и меня поймала. Чудо какое-то. И как успела? Я даже думал назвать свою автобиографию так: «Подол Бэльгейс». Если бы не она, меня бы сейчас здесь не было. У каждого нечто подобное случалось в жизни, никто из нас не знает, что или кто станет для него подолом Бэльгейс.
А что касается отца… Духовное лицо духовному лицу рознь. Мой отец был демократических взглядов человеком, очень начитанным, любознательным. Впервые слово «джентльмен» я услышал от отца. Мне, помню, я в третьем классе тогда учился, купили праздничную ткань для костюма, ужасную, я так и сказал: «Мне не нравится ткань». А отец мне: «Что значит «не нравится»? Такое носят английские джентльмены». Да, он писал стихи, собрал большую библиотеку. Я вообще всему научился у отца. Литературу выучил благодаря отцу. Он прекрасно знал персидскую, арабскую классику. И никогда ни во что не вмешивался: что мне любить, чего мне не любить. Мы, дети, были свободны в выборе, абсолютно независимы. Я мог читать что хочу.

То есть всё началось с отцовской библиотеки.
Знакомство с классической литературой – да. Правда, в юности я поэзию на дух не переносил. Не были мне интересны стихи, я любил музыку, всю жизнь её люблю. До сих пор пением увлекаюсь. Диски записал даже с песнями. Слышала?

Кто же их не слышал.
Так вот, я в детстве грезил о музыке. В нашем городке, как и во всех отсталых городках, музыку не преподавали нигде. Ни рисования, ни пения, ни танцев – никаких кружков не существовало. Мы как сорная трава росли. Я очень хотел заниматься музыкой. Не то, чтобы отец был против, нет, он никогда ничего не запрещал. Люди вокруг все были против. В Лангеруде нашем жил один скотовод, господин Фейзи. Старый, тощий, как будто только дух один от него остался. Фейзи держал коров, и все знали, что он умеет играть на флейте. Мы с друзьями однажды расхрабрились и пошли к нему послушать. Сели в рядок, он спросил, умеет ли кто-нибудь из нас играть. Один сказал, что немножко пробовал. Фейзи велел ему играть, у того ничего не получилось, старик разозлился, раскричался и всех нас прогнал. На этом мои уроки музыки закончились. Я нашёл утешение в свисте. Это единственная музыка, на которую я способен. Так что не судьба мне была стать великим музыкантом.
В Лангеруде работали три кинотеатра. Но отец не хотел, чтобы мы туда ходили. Потом я много раз спрашивал у него: «Почему? Ты же всегда нам всё разрешал». Он отвечал, что совсем не знал этого мира кино и переживал, что там нас ждёт, кто туда ходит… Так что из всех видов искусств мне оставались стихи.

И художественный свист.
Да. Хожу и посвистываю.

А в каком возрасте вы увлеклись стихами?
В двенадцать лет я увидел стихотворение Ламартина. Не помню уже его, но оно было про море. Мы же у моря выросли. И вот как он описывал море – я был просто заворожён. Это было любимое моё стихотворение, других я просто не хотел читать. Следующим судьбоносным знакомством стали стихи Надера Надерпура и Ферейдуна Таваллали.

То есть после романтических вздохов Ламартина – сразу новая поэзия Ирана?
Да, я тогда перешёл в новую школу, там ещё не успели оформить все нужные бумаги, остальные дети были на уроке, а я ждал на улице. Погода была дождливая, небо пасмурное. Когда хлынул ливень, я зашёл, поднялся наверх, ходил там взад-вперёд по пустому коридору, наткнулся на стенгазету. Что-то такое там прочёл под названием «Карун», понравилось, перечитал и вдруг почувствовал, что это стихи. Поразился. Как так? Ни слова об изгибе бровей, губах, подобных рубину, вине, кудрях, очень жизненные стихи, про настоящее. Да и имя поэта реальное – Ферейдун Таваллали. Потом уже я открыл для себя Надерпура.

Но вы всегда говорите, что ваш любимый поэт – Хафиз. То есть страсть к нему в вас проснулась уже после того, как вы узнали свободные стихи? Вас потянуло назад, к классическим газелям?
Очень долго я этих всех метафор традиционных, образов, символов не понимал: «питейный дом», «храм идолопоклонников», – всегда думал: ну и что? Это было всё не из нашей жизни, не из моего мира, пустой красивый звук, не больше. Потом, с помощью отца, я постепенно научился эти символы считывать, сидел подолгу с книгами. Хафиз – гений абсолютный, ему нет равных, он со словами такое вытворяет, что не верится. Это правда: никто из поэтов не стал мне дороже Хафиза, хотя влияние на личность мою оказывали многие. И на то, как я пишу, конечно.

Как раз хотела спросить про самых важных для вас поэтов.
Их много. Из зарубежных – Лорка, Рицос, Неруда. Есть и другие. Палестинский поэт Муин Бсису. Он очень важный поэт, на мой взгляд, очень.

Вы его в переводе на фарси читали?
Сначала да, а потом с помощью одного из друзей прочёл по-арабски. Кстати, я слышал, что у вас его книги большими тиражами издавались.

В Советском союзе. Его в то время любили, насколько я знаю. Очень ко двору пришёлся. Звонкий, бодрый голос. А из персидских поэтов ещё кто вам дорог, кроме Хафиза?
Пожалуй, Саади. Повторюсь, любимых авторов у меня море. Если вынудят выбрать только одного любимого поэта – я выберу Хафиза. Если попросят из всей мировой поэзии назвать два имени – Хафиза и Лорку. Это ни в коем случае не значит, что я Саади меньше люблю. Он нечто. Это стихи, сложенные в рамках традиции, но совершенно из ряда вон выходящие стихи.

Прежде всего, конечно, любовные газели?
Газели его, да. Удивительные они. Читаешь и чувствуешь, будто Саади без ума влюблён был. Это очень вряд ли, что на самом деле он такую любовь испытывал. Но стихи необычайно сильные.

А в каком возрасте вы начали обнаруживать в себе поэта?
Я рос болезненным ребёнком. С раннего детства у меня проблемы с ногой, до сих пор она меня мучает, всё время прихрамываю. Помню, часто лежал дома, не мог выйти, поиграть с детьми. Когда лежал, придумывал, воображал, будто бегаю с ними, здоровый, лёгкий, пинаю мяч… Наверное, так всё и началось.

В стихах ваших живёт одинокий герой-созерцатель. Он всё время что-то разглядывает, наблюдает мир. Вы с детства такой? Подмечали красоты, детали, вглядывались?
Думаю, да. Многих вещей я объяснить не могу. Почему я вдруг увидел то стихотворение Ламартина? Я даже слова «романтизм» не слышал тогда, но почему я, иранский мальчик из сельской местности, так полюбил этого непонятного француза?
Меня всегда природа завораживала. Когда дул сильный ветер, шумел ливень, что-то во мне происходило. Я обожал осень, волны. Не знаю почему. Мне интересно было рассматривать природу в мелочах, долго, пристально. Облака, ветви деревьев на ветру, шторм, песок. Есть такое местечко – Камардашт. Однажды летом мы поехали туда с друзьями отдыхать. После обеда они все садились и играли в карты, я не люблю такое, поэтому уходил гулять по окрестностям. Набрёл как-то на родник, вокруг всё в зелени, и на травинке одной приметил божью коровку. Смотрю, старательно карабкается наверх. Бордовая, с точками на спине. Заботы какие-то себе напридумывала. Про себя, наверное, думает, очень важное что-то делает. Мы же тоже такие. Пыжимся, думаем, важным делом заняты, а со стороны посмотреть так… И потом эта картинка, у родника увиденная, в одном из стихов у меня всплыла.
ты стала водой
в печали лошадей,
в тоске степей,
в каплях росы.
тебя не даёт мне увидеть туман.
птица-пустошка корону сняла,
чтобы ты стала царицей гор.
тебе для ожерелья божьи коровки
свои родинки чёрные отпускают под дождём…

кадр из фильма Вероятность выпадения кислотных дождей
кадр из фильма «Вероятность выпадения кислотных дождей» (2014)

Мне очень нравится, что в ваших книгах с годами всё больше и больше любви. Но скажите, в ранних стихах что за Шамс Лангеруди был? В книге «Как ведёт себя жажда» что за Шамс? Я его больше не встретила, хотя все страницы обыскала, во всех сборниках, вплоть до «Песен ангела без крыльев». Нет его. И язык другой, и голос. Под чьим же влиянием вы так изменились?
Там и вправду был не мой голос. Видишь ли, после Надера Надерпура в моей жизни наступила пора Ахмада Шамлу. Он пошатнул все мои представления о поэзии. Настолько нов и силён был его язык. Долгие годы я находился под глубоким впечатлением, не мог избавиться от эффекта Шамлу. Я не был собой.

И как удалось оторваться от него?
С трудом. Несколько лет специально не читал его стихов, совсем. Не только на меня, на всё наше поколение Ахмад Шамлу так подействовал. Т.С. Элиот говорил, что большие поэты губят одно–два поколения поэтов после себя. Как высокие, мощные деревья, они не дают вырасти другим деревцам вокруг, перекрывают свет, отнимают воду. И я, чтобы выйти из тени Шамлу, примерно с 1974 по 1980 годы вообще не притрагивался к его стихам и тщательно избегал хождений в то языковое пространство. За это время язык мой начал постепенно очищаться, обретать самостоятельность. Однако первая моя книга, «Как ведёт себя жажда», действительно написана под сильнейшим влиянием Ахмада Шамлу. И ещё Бодлера. Второй сборник свой я издал только шесть лет спустя, после всей этой самоочистки от Шамлу, когда, наконец, почувствовал, что расстался с ним. Хотя, признаюсь, всё время опасность эффекта Шамлу висела над моей головой.

А как так случилось, что со временем всё лишнее осыпалось и осталось только про любовь?
Забавно, мне многие говорят: «Обычно ведь лет в семнадцать–восемнадцать поэты пишут о любви, а потом у них начинается общественно-политическая тема и до самой смерти не прекращается. А вы до сих пор о любви пишете». Я отвечаю, что у меня всё вверх тормашками. Бог меня таким создал, что когда я был до ужаса незрелый и неопытный, ничего о жизни не знал и не понимал, жаждал изменить мир. Потом, конечно, когда набрался опыта, мир сам меня изменил. Иногда хочется сказать себе тогдашнему: «Ты кто такой, вообще, чтобы мир менять? Кто тебя уполномочил? » Я недавно нашёл тетради со стихами времён юности, там всё про бренность бытия, жизнь то, жизнь сё. Ты-то откуда знаешь, мальчишка, какая жизнь? Из книг, ясное дело. Начитывался и ходил умничал.
Вот, первый сборник стихов, который я сам отнёс в типографию и напечатал. В шестнадцать лет. Посмотри на название.

«Мелодии усталости». О боже.
Ха-ха, да. От чего уж я там в шестнадцать лет так устал, – понятия не имею. Долго я мучился внутренними противоречиями, духовными кризисами, всё студенчество. Это была, конечно, пора моего личностного развития, но в какой-то момент я решил всё, во что верил, все свои убеждения оставить в прошлом и жить дальше свободным. Сказал себе: «Не мир создали для тебя, а тебя создали для мира. Вот и думай, ты кто, ты для чего».

Правда, это обычно труднее всего бывает, определиться, ты для чего. Вот если бы вы сейчас оказались на том свете и должны были отвечать за то, кем были здесь, в этом мире, вы бы что сказали? «Я был поэтом»?
Даже не знаю… Ответил бы, наверное, что в этом мире я был как капля росы – ничего от мира не ждал, ничего не хотел добавить в него, он тоже от меня ничего не ждал… Я рад быть перед Богом росой. Стараюсь делать то, на что способен здесь и сейчас. И всем этого желаю. Мой большой учитель – Хафиз. Ничего ни от кого не ждёт. Не нравится – измени себя. Во всех поэтах, писателях я всегда видел одно из двух: либо они страдальцы, недовольные, несчастные и в этом купаются, либо кричат: «Забудь обо всём! Давай получать удовольствие! » Но это тоже не счастье, это только побег в его сторону, а на деле – та же неудовлетворённость жизнью. Вся моя картина мира в какой-то момент дала трещину. И я понял, что единственное, что осталось, – любовь. Единственное важное. Поэтому я о ней и пишу.

Господин Лангеруди, а как к вам приходят стихи?
Есть кое-что. Мы можем это чем угодно называть. Поэты часто боятся о вдохновении говорить, слишком уж метафизично это звучит, но нет, это кое-что необязательно «оттуда», свыше, это какое-то стечение обстоятельств, состояний, которое вдруг извлекает из твоей памяти стихи. Да, я будто их знаю, все, которые будут. Это может прийти и когда я в тишине, покое, одиночестве, и когда я среди шума и гама, в такси, например, еду. У меня есть одно стихотворение, в «Пятидесяти трёх песнях о любви». Там идёт вначале перечисление, что-то там, музыка Моцарта…

вечерний дождь в раю.
в аду полуденный снегопад.
роса, растаявшая во рту.
холодное яблоко.
опьянённость музыкой Моцарта.
«Сказка», Нимой придуманная.
нет,
ты ничего из этого.
ты Ева, жизнь дарующая.
и ты спешишь на помощь мне.

Да-да, именно. Я написал его, когда сидел в такси, в зной, в пробке, задыхался от жары. Никакой одухотворенности во мне не было тогда. И вдруг пришло: «Ты Ева, жизнь дарующая» (حوا Havā – кораническая Ева, также هوا havā (фарси) «воздух» – Прим. Ю.С.).

А «над газетной лавкой дождь льёт буквами алфавита»? Как вы это увидели?
Ужасно себя в тот день чувствовал, лежал дома, ждал одного приятеля. Когда объяснял ему дорогу, сказал, что, так и быть, выползу во двор и буду ждать его у газетной лавки. Он сильно опаздывал. Начался дождь. Я стоял и ждал. И на ум пришли эти стихи. Вспомнились. Я вообще верю в то, что в искусстве невозможно лгать. Вернее, возможно, но это тогда ерунда получится. Ты должен прочувствовать, пережить, испытать то, о чём говоришь. Внешне всё должно быть предельно просто, всем доступно. Но только тот, кто вглядится, увидит, о чём ты.

Вы никак не форсируете эти стечения обстоятельств, просто ждёте, когда само «вспомнится»? И никаких приёмов нет наработанных? А если перестанет вспоминаться?
Вот когда я в прошлый раз в Америку ездил к семье, за несколько недель восемьдесят стихов написал, а потом вернулся в Тегеран и тут за два месяца – ни строчки. Сначала думал, это потому, что я там яблоки ел. Пошёл, накупил яблок. Ничего. Потом, думаю, клубника, может, её я тоже там покупал. Сходил за клубникой. Ничего. Ну, думаю, значит, музыка. Обслушался музыки, чуть не впал в депрессию. Эффекта ноль. В такие времена я просто сажусь и редактирую уже написанные стихи. Сажусь и подчищаю.
Это грустное зрелище. Как будто парикмахер, к которому клиенты всё не приходят и не приходят, от отчаяния садится в кресло и сам себя стрижёт. Хотя это всё шутки.
Я главного не сказал. Я здесь один, мои жена и дочь в Америке. Есть дни, когда у меня много в голове стихов, я тогда иду домой, очень тянет вернуться, захожу, чувствую, будто дома какое-то невидимое существо меня ждало, и оно там. Я к нему спешу, не знаю, что это, сами стихи, наверное. И это существо помогает мне сейчас. Я стараюсь побыстрее оказаться дома, приготовить ужин, чтобы дом наполнился запахом жизни, присесть, отдохнуть, побыть с этой невидимкой.

И когда это существо в вашей жизни появилось? Вы давно вместе?
Когда жена и дочь уехали в Америку, я остался один. Не то, чтобы я из тех, кто впадает в депрессию, замыкается, сидит безостановочно курит… Но было непросто. Череда жизненных обстоятельств, долго рассказывать. Я десять лет до того стихов не писал. После революции сидел какое-то время в тюрьме, 1981 год, тюрьма Эвин, по политическим мотивам. Никаких стихов, состояние подавленности, ощущение, будто вся жизнь развалилась. А потом меня друг пригласил в Америку читать лекции по современной иранской литературе. И несколько лет я ездил по штатам. Если бы он не вытащил меня из Ирана (буквально насильно, потому что я не хотел уезжать), я бы так и зачах. Потом были другие страны, началась моя вторая жизнь, всё ещё без стихов, слишком велико было чувство неприкаянности, не потому, что родина далеко, а потому, что не понимаешь, родина что.
Так вот, когда жена и дочь переехали в Штаты и мой дом стал пустым, я вдруг ощутил присутствие этого существа, сел и написал первую песню о любви, из того сборника, где их в общей сложности пятьдесят три. Написал и сам не поверил в это.

Совсем другие стихи?
Точно. И каждый день писал по стихотворению, пока эту книгу не закончил.

Господин Лангеруди, все ваши почитатели помнят те самые десять лет, на которые вы из литературы исчезли. Связано ли было это с вашими внутренними поисками?
В какой-то момент я просто от всей этой атмосферы вокруг поэзии устал. Не от самих стихов, а оттого, что вокруг них происходило. Ушёл. Но, знаешь ли, каждый человек должен пытаться, искать возможности, что-то делать. Жизнь – это отсюда досюда, небольшой отрезок. До – темнота и небытие, после – темнота и небытие. Мы должны что-то делать, пока до конца отрезка не дошли, это обычно очень быстро происходит. Много лет я повторяю одно предложение: жизнь не имеет никакой ценности, но нет ничего ценнее жизни. Жизнь – шутка. Человек умирает, и всё, что у него было, – оказывается шуткой. Но когда я смотрю на небо, солнце, тень, цветы, листья – это красота. Люди, правда, рушат всё… Недавно та же усталость снова ко мне пришла, но в этот раз меня спасло кино. Я уже в трёх фильмах сыграл. Позавчера закончились съёмки последнего фильма, у меня главная роль.

Страшно хотелось расспросить про то, какими ветрами вас занесло на съёмочную площадку.
Я в двадцать пять–двадцать шесть лет посещал курсы актёрского мастерства. Актёром быть не хотел, нет, но там преподавали по системе Станиславского, а мне нужно было больше узнать про чувства человека. Для своих стихов. Я довольно быстро эти курсы бросил. Но как-то раз один из друзей сказал: «Шамс, ты мне нужен в моём фильме». Я очень сопротивлялся, а потом подумал: почему бы и нет? Они остались очень довольны моей работой. Потом уже другой режиссёр пригласил меня на главную роль.

Последняя ваша актёрская работа – в фильме «Вероятность выпадения кислотных дождей». О чём эта история?
О человеке, который живёт в глухом городке. Живёт вдвоём с матерью. Он простой рабочий в маленькой табачной фирме, за всю жизнь даже дружеских отношений не построил ни с кем, никого у него нет. Единственный близкий ему человек – мать. Она умирает. Его вскоре отправляют на пенсию. Что ему делать теперь? Работы нет. Не знает, как жить, встаёт утром и идёт на работу, а ему говорят: «Ты на пенсии, ты не должен сюда больше приходить». Это вообще отдельный тип людей – сломанные люди. В памяти моего героя всплывает его единственный друг, с которым они давным-давно вместе служили. Теперь тот живёт в Тегеране. И я (мой герой) вдруг решаюсь поехать со своих окраин в Тегеран и отыскать друга. Конечно, не без приключений. Впервые за долгие годы он живёт настоящей жизнью, с ним что-то происходит. Новые знакомства, неожиданные истории. Наконец он находит друга молодости, но тот…

Нет, не рассказывайте, чем закончится. Лучше скажите, понравилось ли вам играть. Что нового вам дал актёрский опыт?
Понравилось. Мне легко далась игра, я очень просто всё воспринимал, никакого ощущения тяжести груза возложенной на плечи актёрской миссии и т. д. Я всё время вглядывался в этого человека: как получилось, что он такой, с матерью, никому не нужный, без друзей, как он должен был всю жизнь себя вести? И я понял его. Я непременно получу кинопремию за лучшую мужскую роль.

И этот человек ещё будет мне говорить, что он капля росы.
Ну ладно, к росе можно ещё добавить до кучи «поэт» и «киноактёр».

И это замечательный набор.

Юлтан Садыкова,
Тегеран, май 2014 г.