Форуг َФаррохзад

«Уверуем в начало холодов»

и это я.
женщина, которая стоит одна
на пороге холодов,
на пороге осознания
запятнанной сущности земли,
обыкновенного печального
отчаянья неба
и бессилия
этих цементных рук…
время прошло.

время прошло,
и четыре раза часы пробили.
четыре раза.
сегодня первый день месяца Дэя.
я знаю тайны времён года
и понимаю шёпот мгновений.
Спаситель спит беспробудно в могиле.
земля, земля гостеприимная –
обещает покой.

время прошло.

четыре раза часы пробили.
на улице
поднимается ветер.
а я думаю о том,
как происходит опыленье у цветов.
о бутонах на худых стебельках малокровных,
об этой поре, изморённой, чахоточной.
мужчина
идёт мимо мокрых деревьев,
мужчина, у которого по шее
с двух сторон нити вен голубые,
словно мёртвые змеи,
тянутся вверх и в висках стучащих
повторяют одно лишь из крови слово –
«привет»,
«привет»…
а я думаю,
как же цветы
опыляют друг друга…

на пороге холодов,
в траурном кругу зеркал,
в скорбном слёте пережитков выцветшего прошлого,
в грузный урожаем недомолвок безмолвный закат,
как можно кому-то, кто так уходит
смиренно,
тяжело,
ища приют,
приказ отдать: «стой»? как можно тому
мужчине сказать, что он неживой, что он никогда
и не жил?..

на улице поднимается ветер.
вороны-изгои, вороны-одиночки
кружат в одряхлевших садах,
и как высота
убога
приставной лестницы…
эти птицы наивность чьего-то сердца
унесли с собою в замок сказок,
и теперь, как теперь кто-то встанет и
выйдет и затанцует и детские косы свои в бегущие воды рассыплет
и яблоко, что наконец сорвал он
и вдохнул его запах, ногами растопчет?..

ах, друг, ах самый единственный друг!
что за чёрные тучи ждут праздника солнца!
как будто полёт воплощая
мысленный
в небе в тот день показались птицы.
как будто рисованы воображеньем
были новые листья, ртом хватавшие ветер,
а лиловые всполохи
в ясном сознании окон –
невинным призраком
керосиновой лампы.

на улице поднимается ветер.
это
начало разрухи.
в день, когда твои руки рассыпались на землю,
тоже выл ветер.

милые, любимые звёзды,
милые, бумажные звёзды,
когда в небесах веет ложь,
как прибежище найти кто-то сможет
в сурах осрамлённых пророков?
мы покойниками тысячелетними
друг до друга дойдём, и солнце
суд учинит
над порченностью наших останков.

мне холодно.
мне холодно и будто никогда не согреюсь я.
друг, ах, самый единственный друг,
а говорил, сколько лет вину твоему?
посмотри сюда,
какой вес здесь у времени,
как в моё мясо вгрызаются рыбы.
почему ты держишь
меня на дне моря?

мне холодно, от серёжек-ракушек устала,
мне холодно, знаю, что из всех этих алых
грёз одинокого дикого мака
ничего не останется:
несколько капель
крови.

оставлю все линии, расчёты чисел,
из теснот геометрических фигур вырвусь
в просторы чувств и в них спасусь я.
обнажена, обнажена, обнажена я!
как молчание между словами нежности – обнажена.
и все мои шрамы – от любви.
от любви, от любви, от любви.
этот блуждающий остров
сквозь восстанья океанов,
взрывы горных лав
я провела.
и в разорванности в клочья
была тайна единой жизни.
ведь так из крупиц ничтожных
появилось солнце.

здравствуй, невинная ночь.
здравствуй ночь, что глаза степных волков
превращаешь в колодцы из кости,
полные веры, покорности.
и души ив у ручьёв твоих
запах вдыхают
ласковых душ топоров …

я из мира безразличия
слов, голосов, мыслей,
и этот мир на логово змей похож.
не стихает в нём шум шагов людей,
которые тебя целуя,
в мыслях
для твоей виселицы вяжут верёвку.

здравствуй, невинная ночь.
между окном и взглядом
всегда такая пропасть…
почему я не посмотрела?
как тогда…
мужчина
шёл мимо мокрых деревьев…
почему я не посмотрела?

будто ночью той мама плакала.
той ночью, когда дошла я
до самых глубин боли
и зародился плод…
в ту ночь, когда стала невестой я.
невестой акаций, в ту ночь Исфаган был
полон ответного шёпота
голубых глазурованных плиток.
а тот, кто моя половина,
в нутро ко мне возвратился.
и я его в зеркале увидела,
самого, как зеркало, светлого, чистого,
и он внезапно меня позвал,
и я стала невестой акаций.
будто ночью той мама плакала…
что за бессмысленный свет проник
тогда в эту узкую дверь?
почему я не посмотрела?
все мгновения счастья знали,
что руки твои рассыпятся,
только я
не увидела.

пока не распахнулась дверца на часах
и не показалась кукушка печальная.
четыре раза пропела она.
четыре раза пропела она.
и я столкнулась с той маленькой женщиной,
чьи глаза были словно гнёзда,
покинутые симургами.
и в походке
движения бёдер её
девственность моего сна,
чудного, красочного,
будто в ночное ложе
уводили с собой.

расчешу ли ещё я косы свои на ветру?
засажу ли фиалками снова сады?
а герани выставлю в небо за окном?
а на стекле бокалов – станцую ещё?
а раздавшийся вдруг дверной звонок
снова вселит когда-нибудь трепет в меня,
ожидания голоса одного?..
сказала матери:
«вот и всё». сказала: «всегда
ещё до того, как успеешь подумать –
случается что-то. нужно нам
соболезнование в газету послать».

пустой человек.
пустой человек, трухлявый,
полный уверенности.
посмотри, его зубы, когда жуют,
какие поют песни…
как его глаза, когда вопьются,
раздирают.
и как он идёт мимо мокрых деревьев,
смиренно,
тяжело,
ища приют…

в четыре часа, в то мгновенье,
когда у него по шее
с двух сторон нити вен голубые,
словно мёртвые змеи,
тянутся вверх и в висках стучащих
повторяют одно лишь из крови слово –
«привет»,
«привет»…

ты вдыхал ли когда-нибудь запах
этих четырёх голубых тюльпанов?

время прошло.
время прошло, и ночь упала на голые ветви
акаций. ночь по оконным стёклам скользила
и языком холодным
остатки ушедшего дня лизала.

я откуда?
я откуда пришла,
что пропиталась так запахом ночи?
ещё свежа земля на его могиле…
могиле двух рук, молодых, зелёных рук.
как милосерден ты был, друг, ах самый единственный друг!
как милосерден ты был, когда лгал,
как милосерден ты был, когда закрывал
веки зеркалам и срывал
с проволочных стеблей лампочки люстр…

и в гнетущей тьме
меня уносил к пастбищу, где любовь,
где мы пробудем, покуда заплетающийся пар
шлейфом пожара жажды не осядет на спящий луг
и бумажные звёзды
в бесконечном хороводе не закружат…

почему слово произнесли голосом?
почему в дом свиданий пригласили взгляд?
почему лаской дотронулись
до стыдливых кос непорочности?

посмотри, как здесь
душа той, что вслух произнесла слово
и ласкала взглядом,
и в ласке от боязни находила отдых,
на стрелах мечтаний распята!
и как следы пяти ветвей –
твоих пальцев,
которые словно пять букв истины были,
на её щеке
остались?

молчание – что, что, а, самый единственный друг?
молчание – что, кроме несказанных слов?
я теперь говорить не могу, но язык воробьёв –
язык жизни, журчанья предложений в торжество природы.
язык воробьёв – это «весна», «листок», «весна».
язык воробьёв – это «порыв», «аромат», «порыв».
язык воробьёв при встрече с машиной умрёт.

кто он, этот кто-то,
кто по дороге вечности
к мгновению единства
идёт
и кто часы свои привычные
дробями и деленьями логик арифметических завёл?
кто он этот кто-то, для кого крик петухов –
не первое биение сердца дня?
а запах завтрака?.. а это кто, сидящая,
с венцом любви на голове сидящая
в ворохе истлевших свадебных одежд?

выходит, что солнце
одновременно
два безнадёжных полюса
не осветило.
шёпот голубых глазурованных плиток
в тебе пропал, а я так наполнена,
что слыша мой голос, они все поднимаются
на молитву.

покойники счастливые.
покойники измождённые.
покойники молчаливые, размышляющие.
покойники, хорошие в общении, хорошо одетые, хорошо поевшие,
на стоянках назначенного времени,
на шаткой земле, освещённой недолговечными лампочками,
в жадных очередях за гнилыми фруктами тщетности,
ах…
какие люди на перекрёстках
обеспокоены происшествиями…
и свист: «тормози», «тормози», в то мгновение,
когда суждено, суждено, суждено
мужчине
колесом времени быть раздавленным…
мужчине, что идёт мимо мокрых деревьев…

я откуда пришла?
сказала матери:
«вот и всё». сказала: «всегда
ещё до того, как успеешь подумать –
случается что-то. нужно нам
соболезнование в газету послать».

странность одиночества, здравствуй.
вручаю тебе свою комнату,
ведь мрачные тучи всегда – пророки,
приносящие новые знамения,
омытые аяты.
и в мучительной гибели свечи живёт
освящённая тайна, которую
знает хорошо та тень,
самая последняя, самая длинная.

уверуем.

уверуем в начало холодов.
уверуем в развалины придуманных садов.
серпы никому не нужные.
и зёрна, в темницы заключённые.
только взгляни, как снег идёт…
может, истиной были
те две руки, те две молодые руки,
под снегопадами погребённые?..

и на следующий год, когда весна
разделит ложе брачное с небом за окном
и в теле её забурлят
зелёные фонтаны беззаботных стебельков –

они расцветут, мой друг, самый единственный друг.

уверуем в начало холодов.

перевод с фарси: Юлтан Садыкова

Дэй – первый месяц зимы по иранскому календарю. Длится с 22 декабря по 19 января.
которые словно пять букв истины были – в персидском языке слово «истина» состоит из пяти букв: حقیقت